May 8th, 2016

Спасибо, что Живаго.

Всему свое время, конечно. Вот типичная история на эту тему.
В семнадцатилетнем возрасте попробовал прочитать "Доктор Живаго" и уснул на пятидесятой или сотой странице. Проснувшись, решил не продолжать. Вот такая у меня была юность. Скучнейшую "Игру в классики" прочитал вдоль и поперек ЧЕТЫРЕ раза ("62 - модель для сборки" правда не осилил), а "Живагу" не смог.
И вот сейчас, в сорок пять, читаю и в каждой строчке ощущаю, насколько это великая книга. Да простят меня эстеты, "Тихий Дон" покруче будет - ну эстеты в курсе, что "Тихий Дон" я считаю главной русской книгой XX века. Но "Живаго" намного круче Бабеля и Булгакова, если брать гениев, писавших про главную русскую драму - революцию и гражданскую войну.
Мне, кстати, кажется, что где-то там, в литературных небесах Григорий Мелехов и Юрий Живаго это один и тот же человек (как богословы в гениальном рассказе Хоре Луисовича Борхеса "Богословы").
Русская литература хорошо продвинулась в изображении "лишних людей". Онегин, Печорин, Рудин, Зилов, Веничка Ерофеев... Но это все лишние люди во времена порядка. Во времена покоя, скуки, однообразности, безразличия.
Русский и еврейский гении русской литературы - Шолохов и Пастернак - создали особый образ лишнего человека. Лишнего во времена хаоса и одержимости.
Как они, кстати, относились друг к другу? Эти нобелевские лауреаты. Что говорил Пастернак про "Тихий Дон"? А что говорил Шолохов про "Живаго? Или, как обычно бывает, делали вид, что не замечают друг друга?

Словяга.

"На Руси-матушке перевороты, бестолочь на железных дорогах, ей, СЕРДЯГЕ, наверное, трудно, а я виноват и мне кулаком. А ну ее к черту, из-за нее еще голову ломать!" ("Доктор Живаго").
Охрененное слово - "сердяга"! Надо взять на вооружение.
Еще могут быть: печёна, желуда...

Прощение.

Не первый раз напишу про это. Об этом как-то и почему-то не говорят, поэтому и повторюсь.
Помню, что впервые я отважился сказать об этом шесть лет назад, на каком-то мероприятии для библиотекарей, на которое меня пригласили выступить о войне и памяти о войне.
Русский народ ПРОСТИЛ немцам эту войну. Несмотря на 27 миллионов погибших. Если мой отец еще чувствовал на себе ожесточение к немцам (что понятно в послевоенном СССР), то я уже нет. То, что я немец, скорее всегда вызывало какое-то превентивное уважение (ожидания, которым я, разумеется, толком не соответствовал).
Библиотекарям я сказал тогда: "Ну а для подтверждения своих слов замечу, что говорить с вами о войне пригласили человека по фамилии Шмидт".
Когда хоронили моего деда, деревенского кузнеца Карла Якобовича Шмидта, председатель колхоза сказал: "Может быть, если бы мы, русские, учились у этого народа трудолюбию и честности, то и жили бы лучше". И я видел, как старики с ВЕТЕРАНСКИМИ планками на пиджаках кивали в ответ.
Я когда-то спросил дедушку бывшей супруги, Ивана Григорьевича Муравьева, ветерана с медалью "За отвагу" и орденом Красной Звезды, не напрягает ли его, что я немец? Очень хорошо помню, что он мне ответил. Что он воевал не за то, чтобы люди ненавидели друг друга из-за того, что кто-то немец, а кто-то русский.
У Сергея Караганова есть версия, что русские хорошо относятся к тем, кого они победили - к французам, к немцам и даже к полякам. Вот англо-амеров не побеждали ни разу, поэтому и не любят. В чем-то он прав.
Наверное, стоит добавить, что и немцы повели себя совершенно правильно после войны. Чего уж, одно резкое слово про вернуть Кёнигсберг обратно и все это позитивное отношение испарится, как дым. Для сталинистов замечу, что и слова их кумира про "Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается" были правильными словами. Они и самого сказавшего касаются.
Представляю, какой будет взрыв восторга, если Германия хотя бы завуалированно признает, что Крымнаш.
Так что пока так, как так. На своем примере могу подтвердить. Русские ПРОСТИЛИ немцам эту страшную войну. И это прощение - оно не меньше победы стоит.