November 9th, 2017

Ад на земле среди моря.

В "Острове Сахалин" Чехов просто и без прикрас описывает "ад на земле". Ад, созданный природой и людьми. Для людей.
Оценить абсолютную бесстрастность описания можно в любом фрагменте. Меня зацепил этот: "Цепи и тачка стесняют арестанта, он старается делать возможно меньше движений, и это, несомненно, отражается на его мускулатуре. Руки до такой степени привыкают к тому, что всякое даже малейшее движение сопряжено с чувством тяжести, что арестант после того уж, как наконец расстается с тачкой и ручными кандалами, долго еще чувствует в руках неловкость и делает без надобности сильные, резкие движения; когда, например, берется за чашку, то расплескивает чай, как страдающий chorea minor".
Читатель наверняка ждал от Антона Павловича хоть капли, хоть крупицы, хоть лучика "гуманизма русской литературы", читал и верил, что вот-вот сейчас промелькнет свет, надежда, что Чехов покажет что-нибудь светло-человеческое (божественное?), таящееся в людях и ждущее возможности проявить себя. Дочитывал до конца и не обнаруживал ничего. "Остров Сахалин" оказывался этаким "Левиафаном" Звягинцева - надеешься всю дорогу, что этот кошмар закончится, а он так и не заканчивается.
В одном эпизоде Чехов отваживается на гениальное. Показывает и себя частью этого ада. Это честная история о "неоказании помощи" - им, врачом.
(цит.) "Утро было сырое, пасмурное, холодное. Беспокойно шумело море. Помнится, по дороге от старого рудника к новому мы на минутку остановились около старика-кавказца, который лежал на песке в глубоком обмороке; два земляка держали его за руки, беспомощно и растерянно поглядывая по сторонам. Старик был бледен, руки холодные, пульс слабый. Мы поговорили и пошли дальше, не подав ему медицинской помощи. Врач, который сопровождал меня, когда я заметил ему, что не мешало бы дать старику хоть валериановых капель, сказал, что у фельдшера в Воеводской тюрьме нет никаких лекарств".
Все! Никакого продолжения. Никакого спасительного человеческого благородства. "Нет никаких лекарств" и... они "поговорили и пошли дальше".

Из записной книжки.

Название для деревни.
Олдскуловка.

У Томаса Манна обитатели туберкулезного санатория называли один стол в столовке "плохим русским столом" (там сидели некультурные русские пациенты), а другой "хорошим русским столом" (там сидели хорошие и культурные русские, и даже, кажется, дама, в которую влюбился главный герой).
NN поведал, что в санатории, откуда он прибыл, был "гоп-стол".

Стало интересно, если ли, появятся ли воспоминания-исследования с названиями типа "Семнадцать мгновений арабской весны", "Семнадцать мгновений русской весны"...?
Глянул поисковичками. Про "русскую весну" есть тексты с таким названием. Про "арабскую" - нет.

Монолог императора Павла.
"Когда судьба по следу шла за мною,
Как сумасшедший с табакеркою в руке...".

- Преподы бывают двух видов. Те, кто задают студентам вопросы, на которые знают ответы. И те, кто задают студентам вопросы, на которые не знают ответы.
- Есть еще те, кто задают вопросы, на которые должны были бы знать ответы, но не знают.

NN о людях: "Людейки".