December 27th, 2020

Из записной книжки.

Короля играет свита, а безумие короля - безумие свиты.

Жить в передуманном мире.

Малюта Куратор.

Пятьдесят оттенков Люшера.

Клуб юных дизайнеров "Крашеные яйца".

Если есть карательные экспедиции, то должны быть и миловательные экспедиции.

О книге Михаила Зыгаря "Все свободны. История о том, как в 1996 году в России закончились выборы".

В общем, если бы я был упоротым либералом старой закалки, я бы ни секунды не сомневался в том, что Зыгарь написал свою по заказу действующей власти. Такого удара по любым практикам идолопоклонничества и сакрализации девяностых, не наносил, по-моему, никто и никогда.
Показательно, кстати, отсутствие каких-либо упоминаний об авторе и его книге на радио "Свобода" (по крайней мере, я ничего не нашел).
Верю, что дело не в заказе Кремля, а в чистой честности автора. Не будучи ни разу симпатизантом путинского режима, он просто смог честно все написать. Некоторые так могут.
Хочу заметить, что это удар не столько по репутации девяностых - там и бить-то особо не по чему - а вот примерно по какому конструкту. Мол, девяностые были тяжелыми и даже ужасными, но все-таки это было движение в правильном направлении, и если бы Путин с чекистами все не испортили, все бы устаканилось и нормализовалось. Из книжки Зыгаря можно сделать только один вывод - девяностые могли закончиться только Путиным и чекистами. Другого варианта просто не было. Одно вырастало из другого на совершенно безальтернативной основе. Голова была снята в девяностые и плакать по волосам смысла не имеет.
Описанный конструкт он присутствует во многих головах (и в моей даже частично присутствовал). Книга Зыгаря выпускает последнюю кровь именно из него, а не из давно обескровленных девяностых.
PS: Кусочек про масштаб личности Ельцина мне понравился. Приложу обширную цитату.
(цит.) "15 мая Явлинского снова приглашают в Кремль. Утром, когда он собирается к президенту, ему звонит легендарный правозащитник Сергей Ковалев, первый уполномоченный по правам человека в России и первый председатель комиссии по правам человека при президенте. В январе 1996-го он подал в отставку в знак протеста против политики Ельцина. «Я не могу больше работать с президентом, которого не считаю сторонником демократии», — заявил он. Ковалев рассказывает Явлинскому, что на днях в Минске состоялась акция протеста против президента Александра Лукашенко. Задержали многих, среди них несколько ученых, совсем пожилые люди, им нужны лекарства. Ковалев просит передать Ельцину, чтобы тот позвонил Лукашенко и обсудил возможность изменить меру пресечения задержанным старикам — пусть дожидаются суда дома. Явлинский обещает все сделать.
«Я прихожу, в очередной раз опять началась эта байда: «Снимите свою кандидатуру»… — рассказывает Явлинский. — А я резко меняю тему и говорю: «Борис Николаевич, вы бы не могли позвонить Лукашенко?»» Ельцин с готовностью соглашается и тут же просит секретаря соединить его с Белоруссией.
«Александр Григорьевич, вы там взяли каких-то пленных, отпустите их, — так передает слова Ельцина Явлинский. — Я ничего не хочу слышать. Александр Григорьевич, мы уже в Европе, здесь этого не любят. Не надо никого убивать. Отпустите пленных. Ну что вы, не понимаете?»
Явлинский стоит рядом и подсказывает: «Пусть изменит меру пресечения». Ельцин подхватывает: «Измените им меру пресечения, ну что вы, не понимаете? Если дали 12 лет, дайте 10, если 10 — дайте 8».
Лукашенко задает Ельцину вопрос, и тот переадресовывает его Явлинскому: «Кто просит?» — «Ковалев просит». — «А, ясно. Кто просит, кто просит. Диссиденты. У меня их тут развелось… В общем, слушайте, Россия просит вас. Вас просит Россия! Все, разговор окончен». И бросает трубку.
Потом Ельцин просит соединить его с российским министром обороны Грачевым. «Ну все, — смеется Явлинский, — думаю, сейчас объявит войну». А президент спрашивает министра: «Павел Сергеевич, сколько у нас ракет в Белоруссии?» Тот отвечает: «Шесть». «Две заберите, — подумав, говорит Ельцин. — Они не умеют себя вести»...".

Критика для объективности.

Ну и последний (на пока) пост про книгу Михаила Зыгаря "Все свободны. История о том, как в 1996 году в России закончились выборы". Это пост не для того, чтобы опровергнуть впечатление, что я эту книгу только хвалю (не уверен, что эта книга на все времена останется лучшей книгой про те времена, но, на мой взгляд, на сейчас она лучшая), а просто хочется оставить еще парочку замечаний.
У книги есть два недостатка, один из которых (второй) обнаруживается в девяти из десяти книгах русского non-fiction.
1. Автору хочется красивостей - он придумывает, что историю 1996-го года можно структурировать с помощью мушкетерского сюжета Александра Дюма. Чубайс с либералами (тогда их называли демократами) это мушкетеры. Коржаков с силовиками - гвардейцы кардинала. Точнее, Коржаков это Ришелье, а всякие Барсуковы-Сосковцы - гвардейцы. Татьяна Дьяченко (Юмашева) - Констанция. Зюганов - Бэкингем. Березовский - Миледи (смешно, конечно, но с каких хренов?). Лебедю почему-то не находят аналога из Дюма. Кстати, Чубайс это Атос и это хоть как-то похоже на правду. смайл. В общем, хрень полная. Она забывается на второй странице. Зыгарь напоминает о ней в начале каждой главы, но эти отсылки к мушкетерам пропускаешь, потому что это полная хрень. Молодежь, я допускаю, вообще про "Трех мушкетеров" ничего не знает.
2. Недостаток, который в девяти книжках из десяти. По тексту видно, с каким удовольствием писал его автор, как старался, но в конце начал поджимать дедлайн, за который был получен аванс, рукопись надо было сдавать в издательство, поэтому последние 10-20 страниц написаны за пару ночей, чтобы побыстрее все закончить.
По Зыгарю всё.
Тороплюсь приступить к чтению "Русские беседы. Цельность фрагментарного" Андрея Тесли. Надо как-то очиститься и успокоиться после ужаса и кошмара, которых начитался.

Приснилась живопись.

Говорил вчера о различиях между кантианской этикой, построенной на "всеобщности", и готтентотской этикой, построенной на принципе, "кто ко мне плохо относится, тот и плох". смайл.
В дневную сиесту приснилась картина "Иммануил Кант сражается с войском готтентотов". Интеллектуалы, столпившиеся вокруг нее, обсуждали ее в парадигме постколониализма.
Помню, что приват-доцент Кант на картине палил из ружья по готтентотам с дротиками. Вот только не запомнил во сне, Кант с готтентотами на улицах Кенигсберга сражался или в пустыне Калахари?