Лангобард (langobard) wrote,
Лангобард
langobard

Categories:

Мгновения.

У каждого читающего человека свой опыт перехода от детской литературы к взрослой, и плюс к этому опыт первой встречи с какой-то совершенно "другой литературой". С чем-то неожиданным, пронзительным, ошеломляющим.
Так уж получилось, что в моей жизни таким опытом стал… Юрий Бондарев. 1984 год, мне тринадцать. Нашел у родителей вот такую "Роман-газету" с "Мгновениями" Бондарева. И был поражен – не столько содержанием, сколько формой. Короткие этюды – ни рассказы, а что-то совсем короткое – но каждый какой-то след оставляет. Как песни в рок-альбоме. Разумеется, я не знал тогда, что есть Монтень, Ларошфуко, Ницше, Розанов, Веничка Ерофеев, которые делали примерно так же. Думал, что такой рок-альбомный принцип составления текста - изобретение Бондарева.
Читал потом "Берег", "Выбор", "Игру", последней осилил раннюю "Тишину" - ничто так не подействовало, как эти "Мгновения". Да и понял через три-четыре года, что писатель он средний. В застой десятка три равновеликих с ним было. И десятка два круче, чем он. Средний, если бы не отдельные "Мгновения".
Спустя 36 лет вспомнил три из этих "Мгновений". Нашел сейчас. Пока искал, наткнулся на четвертое "мгновение", которое тоже ясно вспомнилось. Оставлю все здесь.
«Начало и перерыв.
Иногда думаю, что в июле сорок первого года молодые немецкие солдаты были возбуждены тем, что началась в России не очень трудная, заманчивая война с великолепными заревами по ночам, заполненным мощным гудением «юнкерсов» среди множества теплых звезд, каких никто не замечал над фатерландом, с ежедневно выданными фельдфебелем сигаретами и шнапсом, с ожиданием удобных квартир в захваченных городах, товарищеских пиршеств, дозволенных развлечений с синеглазыми славянками, щедрых наград вермахта, праздничных подарков из рейха, что радуют дух воспоминаниями о доме, особенно приятными после упоения инстинктом всех завоевателей, распространяющих вокруг жестокую стихию огня.
А в это же время мы, молодые русские солдаты, жили недавним счастьем школьной свободы, мы не сомневались, что героические подвиги, мужественные поступки отпущены нам судьбой, возбужденно и радостно были убеждены в слабости обезумелой Германии, в своей недалекой победе (конечно, без потерь), которая вновь вернет и безмятежно продолжит зеленое солнечное лето, июльскую пору футбола, прерванных войной на короткий срок.
ДЛЯ НИХ ВОЙНА В РОССИИ БЫЛИ НАЧАЛОМ РАЗРУШИТЕЛЬНЫХ УДОВОЛЬСТВИЙ, ДЛЯ НАС — ВНЕЗАПНЫМ ПЕРЕРЫВОМ ЛЕТНИХ КАНИКУЛ.
Я хорошо знаю, что чистота, наивность и романтизм стоили миллионов жизней моему поколению в сорок первом и сорок втором годах!"
"Отец.
... До сих пор помню день, когда я увидел отца так, как никогда раньше не видел (мне было лет двенадцать), – и это ощущение живет во мне виной.
Была весна, я толкался со школьными друзьями около ворот (играли в «жестку» на тротуаре) и, вдруг, неожиданно заметил знакомую фигуру неподалеку от дома. Мне бросилось в глаза: он оказался невысокого роста, короткий пиджак некрасив, брюки, нелепо поднятые над щиколотками, подчеркивали величину довольно стоптанных старомодных ботинок, а новый галстук, с булавкой, выглядел словно бы ненужным украшением бедняка. Неужели это мой отец? Лицо его всегда выражало доброту, уверенную мужественность, а не усталое равнодушие, оно раньше никогда не было таким немолодым, таким негероически безрадостным.
И это обнаженно обозначалось – и все вдруг представилось в отце обыденным, унижающим и его и меня перед школьными моими приятелями, которые молча, нагловато, сдерживая смех, смотрели на эти по клоунски большие поношенные башмаки, выделенные дудочкообразными брюками. Они, мои школьные друзья, готовы были смеяться над ним, над его нелепой походкой, а я, покраснев от стыда и обиды, готов был с защитным криком, оправдывающим отца, броситься в жестокую драку, восстановить святое уважение кулаками.
Но что же произошло со мной? Почему я не бросился в драку с приятелями – боялся потерять их дружбу? Или не рискнул сам показаться смешным?
Тогда я не думал, что настанет срок, когда в некий день я тоже окажусь чьим то смешным, нелепым отцом и меня тоже постесняются защитить".
"«Зачем я так рано родился!»
– Это верно, женщины в наших краях очень красивые. Сами понимаете – юг, солнце, порода чувствуется, и живут в чистоте.
До меня был тут директор совхоза, ходец по овинам несравненный, такие сейчас редко попадаются, красавец мужик, усы, кавказская папаха, а взгляд ястребиный, быстрый. Увидит какую-нибудь и аж побледнеет, порозовеет, глаза хищными делаются, потом вроде туманом подергиваются, так и обволакивают, так и опутывают какую-нибудь крепконогую.
Однажды, когда уже на пенсии был, зашел он вечерком на танцы, в клуб наш, посмотреть по-стариковски на современную молодежь. Сел в углу с секретарем сельсовета, дружком своим, закурил, кряхтит, смотрит, ус покручивает. А девчата-то у нас видели какие – походка, как у королев, сами статные, юбочки коротенькие, глаза у всех, как вода озерная, с ума, поневоле сойти можно…
Смотрел он, смотрел, да вдруг как заплачет навзрыд. Секретарь сельсовета очень удивился, даже рот приоткрыл и – к нему: «Ты что, Степаныч? Причина какая?» А тот прямо-таки рыдает, ровно горе какое случилось. «Зачем я так рано родился? – говорит. – Девки-то какие! Яблоки, яблоки! Все бы эти яблоки на вкус попробовал! Зачем так рано я родился!»
После войны мужчин здесь не было, он хозяйство подымал, энергии мужик был необыкновенной и при всем этом ни одну мимо себя одинокую без внимания не пропускал, если обстоятельства позволяли. Ох, орел был, да и женщины его любили, ох, как любили!..".
"Соседи.
Два старичка пенсионера получили двухкомнатную квартиру в новом доме. Въехали в совпавший час, познакомились прямо на лестничной площадке, очень довольные: родных и близких нет, вдвоем не так скучно будет доживать закатные дни.
И решили после расстановки мебели отпраздновать по-стариковски новоселье: в ближнем гастрономе купили бутылку «красненького», минеральной воды, нехитрой закуски. Сели на кухне, еще пахнущей масляной краской, выпили по первой рюмке, по второй, пристальней вгляделись друг в друга, некоторое время помолчали онемело и вдруг оба заплакали.
Один был когда-то следователем, другой подследственным, затем осужденным на длительный срок".
Tags: Цитаты
Subscribe

  • Из записной книжки.

    Поговорка <имперских> орлов. "Одна голова хорошо - две лучше". Про голову, обыгрывая старый анекдот. "А ещё я в неё думаю". Название для…

  • Из записной книжки.

    Раз уж хватает людей, которые всё, что им не нравится, объясняют ресентементом и стокгольмским синдромом, надо бы объединить в общее понятие -…

  • Из записной книжки.

    - Скажу тебе, как масон на пенсии... - Скажи лучше, а масонам тоже пенсионный возраст подняли? Услышал, как один умник вместо слова…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments