Моэм.
Читал (слушал) по совету Паши Ребрикова "Страну коров" Эдриана Джоунза Пирсона и неожиданно для себя - где-то на середине - ощутил потребность погрузиться в какую-нибудь настоящую хтоническую и посконнейшую англо-саксонщину. В связи с чем отложил в сторону "Коров", и взялся за любимейшего писателя Галины Солониной и моей мамы - Сомерсета нашего Моэма.
Решил не размениваться по мелочам, а сразу замахнуться на почти восьмисотстраничный роман "Бремя страстей человеческих". Моэм, как известно, подрабатывал в английской разведке, но работал он не Штирлицем (Штирлицем ему, гею, приходилось работать в отношениях с ужаснейшей женой), а этаким шпионом-гуманитарием. Он умел легко входить в отношения с любыми людьми (в разных странах), вызывать доверие, после чего строчил "товарищу майору" отчеты, кто чего наболтал.
Видно, что опыт общения у него был огромный, потому в прозе ему удаются короткие, но очень точные суждения по поводу определенных типажей. (цит.) "Как и многие люди, привыкшие добиваться своего с помощью личного обаяния, мистер Перкинс становился нетерпелив, когда ему не удавалось сразу же настоять на своем".
Черт побери, это точнейшее описание парочки-троечки моих знакомцев, которые города и крепости берут обаянием, но если не получается с первого приступа, тут же бросают начатое. Один, правда, при этом еще начинает сильно злиться.
Но есть у Моэма строчки, которые меня, человека, потратившего собственную жизнь на доказательство себе и другим, что было в его в молодости что-то важное и стоящее (не все в ней было преходяще-возрастным), вогнали в сентиментально-философское состояние духа. Депрессий у меня уже давно, особенно после пережитого ковида, не бывает, а вот сентиментально-философские состояния случаются.
Вот эти строчки: "Ведь это иллюзия, будто юность всегда счастлива,— иллюзия тех, кто давно расстался с юностью; молодые знают, сколько им приходится испытывать горя, ведь они полны ложных идеалов, внушенных им с детства, а придя в столкновение с реальностью, они чувствуют, как она бьет их и ранит. Молодежи начинает казаться, что она стала жертвой какого-то заговора: книги, подобранные для них взрослыми, где все так идеализировано, разговоры со старшими, которые видят прошлое сквозь розовую дымку забвения,— все это готовит их к жизни, совсем не похожей на действительность. Молодым приходится открывать самим, что все, о чем они читали и о чем им твердили,— ложь, ложь и ложь; а каждое такое открытие — еще один гвоздь, пронзающий юное тело, распятое на кресте человеческого существования. Удивительнее всего, что тот, кто сам пережил горькое разочарование, в свою очередь, помимо воли, поддерживает лживые иллюзии у других...".
Решил не размениваться по мелочам, а сразу замахнуться на почти восьмисотстраничный роман "Бремя страстей человеческих". Моэм, как известно, подрабатывал в английской разведке, но работал он не Штирлицем (Штирлицем ему, гею, приходилось работать в отношениях с ужаснейшей женой), а этаким шпионом-гуманитарием. Он умел легко входить в отношения с любыми людьми (в разных странах), вызывать доверие, после чего строчил "товарищу майору" отчеты, кто чего наболтал.
Видно, что опыт общения у него был огромный, потому в прозе ему удаются короткие, но очень точные суждения по поводу определенных типажей. (цит.) "Как и многие люди, привыкшие добиваться своего с помощью личного обаяния, мистер Перкинс становился нетерпелив, когда ему не удавалось сразу же настоять на своем".
Черт побери, это точнейшее описание парочки-троечки моих знакомцев, которые города и крепости берут обаянием, но если не получается с первого приступа, тут же бросают начатое. Один, правда, при этом еще начинает сильно злиться.
Но есть у Моэма строчки, которые меня, человека, потратившего собственную жизнь на доказательство себе и другим, что было в его в молодости что-то важное и стоящее (не все в ней было преходяще-возрастным), вогнали в сентиментально-философское состояние духа. Депрессий у меня уже давно, особенно после пережитого ковида, не бывает, а вот сентиментально-философские состояния случаются.
Вот эти строчки: "Ведь это иллюзия, будто юность всегда счастлива,— иллюзия тех, кто давно расстался с юностью; молодые знают, сколько им приходится испытывать горя, ведь они полны ложных идеалов, внушенных им с детства, а придя в столкновение с реальностью, они чувствуют, как она бьет их и ранит. Молодежи начинает казаться, что она стала жертвой какого-то заговора: книги, подобранные для них взрослыми, где все так идеализировано, разговоры со старшими, которые видят прошлое сквозь розовую дымку забвения,— все это готовит их к жизни, совсем не похожей на действительность. Молодым приходится открывать самим, что все, о чем они читали и о чем им твердили,— ложь, ложь и ложь; а каждое такое открытие — еще один гвоздь, пронзающий юное тело, распятое на кресте человеческого существования. Удивительнее всего, что тот, кто сам пережил горькое разочарование, в свою очередь, помимо воли, поддерживает лживые иллюзии у других...".